РАО Бумпром. Российская Ассоциация организаций и предприятий целлюлозно-бумажной промышленности. Экономика, бумажное предприятие, развитие переработки древесины, лесная индустрия, БДМ, экология, лесной бизнес, бумажная упаковка, тара, тарная упаковка, новости ЛПК, новости лесного комплекса, новости ЦБП, ЦБП, пошлины на бумагу, ЦБК, целлюлоза, бумага, целлюлозно-бумажная промышленность, отрасль ЦБК, картон, писчебумага, производство, целлюлозно бумажный комбинат, фабрика, целлюлоза, экспорт, импорт, повышение цен, Лесной кодекс, инвестиционная программа, правительство, федеральное агенство по лесному хозяйству, макулатура, оборудование, модернизация, кадры, ввп, полиграфия, газетная бумага, мелованная бумага, снижение цен, акции, контракт, облигации
Об Ассоциации
ЦБП России
Новости и комментарии
Исследования и публикации
Календарь событий
СПК в целлюлозно-бумажной, мебельной и деревообрабатывающей промышленности
   Главная Контакты Карта сайта Написать письмо Сегодня 20.11.2017г., понедельник
НОВОЕ НА САЙТЕ
АРХИВ-КАЛЕНДАРЬ
<< ноябрь 2017 >>
ПнВтСрЧтПтСбВс
12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930
ПОИСК
Рассылки
СПК ЦБП и ДО


НОВОСТИ И КОММЕНТАРИИ
Комментарии

27 июня 2016 г.

Лесная сертификация в России – проблемы и перспективы

Версия для печати

Москва. 27 июня 2016 г. /Бумпром.ру/.   В мире известны две больших системы сертификации: FSC и PEFC. И есть две самые большие страны в мире. В Канаде лидирует PEFC, а в России – FSC. Можно прокомментировать эту историю? Как это исторически сложилось?

Да. Очень хороший вопрос. Вообще, сертификация зародилась во второй половине 1990-х годов. Можно сказать, ближе к началу 90-х возникла FSC, несколько позже зародилась PEFC. Движущие силы у этих систем были разные. FSC возникла как реакция на обезлесение в тропиках – это была глобальная конфликтная ситуация. Вторая конфликтная ситуация возникла в связи с вырубкой лесов на Тихоокеанском побережье Америки. Там растут огромные вечнозеленые красные секвойи, которые являются самыми высокими деревьями на планете (см. (см. здесь)!   К сожалению, отдельные леса из секвойи красной вырубались, а природоохранные активисты из «Сьерра Клаб» хотели их сохранить.

Эта вторая конфликтная ситуация вовлекла в конфликт лесопромышленников и природоохранные организации, при этом еще участвовали профсоюзы, так как встал вопрос о занятости лесозаготовителей. Все это стало толчком для создания FSC, Лесного попечительского совета.

С самого начала было определено, что роль экологических и социальных организаций в решении конфликта будет равной роли лесопромышленников. Это заложило уникальную систему принятия решений в Лесном попечительском совете, при которой вес голосов трех палат сертификации (экологической, социальной и экономической) является равным,. Постепенно эта система, основанная на балансе экологов, представителей социальных организаций и промышленников, начала развиваться, пришла в Северную Америку (в США, Канаду), в Европу, на другие территории, где, может быть, менее уникальные леса, чем в тропиках или на Тихоокеанском побережье США, но, тем не менее, и такие леса нуждаются в сбалансированных решениях по их эксплуатации и защите.

Вы верите в эту сказку про первозданные леса в Европе?

Да, нет, там уже третий, четвертый цикл ротации лесов. Но там очень сильна роль частных лесовладельцев. Вся континентальная Европа, за исключением скандинавских стран, восточноевропейских стран, а также стран Балтии – это частные лесовладения, так сложилось исторически. Средний размер лесовладений составляет 5-10 га. Когда частные лесовладельцы узнали про требования FSC, а там весьма высокие требования по управлению, они сказали: нет, нам в Европе такая система не подойдет, слишком много требований, мы не сможем на своем маленьком участке соответствовать. В каждой стране Европы действовали на протяжении длительного времени национальные Союзы лесовладельцев, они стали создавать свои требования, но требования, конечно, были ниже, чем у FSC, в особенности по экологическим и социальным критериям.

А в Северной Америке – другая крайность. Там леса тоже в большинстве своем в частном владении, но – у крупных компаний, которые были очень сильны политически. Они решили: мы тоже создадим свою систему, где на первом плане будут экономические вопросы, а роль экологических, социальных организаций будет меньше, чем в FSC. Поэтому у FSC и PEFC разные драйверы. Сегодня в FSC драйвер – экологические организации, плюс социальные организации, профсоюзы, коренные народы, они «двигатели» процесса. В PEFC «двигатель» – в основном экономический фактор, и есть просто желание соответствовать требованиям business as usual, либо требованиям государственной закупки.

Грубо говоря, они пошли снизу, а FSС задало верхнюю планку?

Да, «планка» действительно получается разная. PEFC и в России тоже есть, работает небольшой офис.. Но эта система не очень пошла, потому что в России система лесной сертификации была нужна в основном для экспорта, для обслуживания экспорт-ориентированной части лесной отрасли. Понимая, что система FSC более жесткая и обеспечивает максимальное снижение рисков, а в России ситуация с управлением лесами не очень хорошая, большинство заказчиков стали ориентироваться на FSC. Даже те, кто в Европе покупал PEFC-продукцию, в России покупают FSC-продукцию. Покупателей русского леса в Европе больше интересовала древесина, сертифицированная по FSC, потому что она дает больше гарантий в плане отсутствия незаконных рубок, в плане нарушений, в плане прозрачности. В PEFC, например, до сих пор нельзя прочитать отчет о конкретной сертификации, а в FSC по каждой сертификации, куда аудитор приехал, обязательно в базе есть публичный отчет, покупатель может узнать, что происходит в сертифицированной компании.

В 90-е годы у нас в России было мало механизации, был большой разброс параметров, даже поддоны приходилось стандартизировать по европейским меркам ( «европоддон»). Как сейчас?

Многое изменилось, технология изменилась очень сильно в 90-е – 2000-е годы. Как ни странно, сейчас по уровню технического оснащения наша лесная отрасль является чуть ли не самой передовой в мире. Например, в Канаде модернизация деревообрабатывающей промышленности была лет 20 назад. До недавних пор у нас еще были советские лесопилки, техника была тоже советская. В Восточной Европе, в Прибалтике – лет 10 назад. А у нас модернизация началась позже, пик пришелся на 2005-2013 годы.

А ЦБК вы включаете как предприятия лесной промышленности? Представляется, что они по размеру очень разные, но работают с древесиной – только одни ее пилят, другие варят (бумагу и целлюлозу).

С ЦБК – более сложная история, там очень дорогостоящее оборудование, стоит миллиарды долларов и вообще очень медленно модернизируется. На сегодня состоялось несколько проектов по модернизации. Братский ЦБК полностью обновлен, в Сыктывкаре (Монди) прошла модернизация, в Архангельском ЦБК также. Но главное, что кардинально изменились технологии в лесном секторе. Мы перешли от ручной валки к использованию харвестеров, т. е. валкой занимаются современные комплексы, ручная валка фактически исчезла или минимизировалась.

В 70-е – 80-е годы много писали (см. например «Слово о кедре» известного публициста Владимира Чивилихина), что артель лесорубов очень эффективно истребляет кедровые леса. Тогда эта тема была на слуху. Так что, наверное, дело не только в том, что харвестер или просто руки. Тут важно, какая культура заложена в это.

По кедровым лесам проблема в том, что в чисто кедровых лесах (кедрачах) очень плохо проходит лесовосстановление. Долго, очень цикл сложный. Может вообще не пройти. Там можно провести рубку, и лес не будет восстанавливаться, там очень сложная экология. Поэтому запрещено рубить чистые кедрачи, только если кедр как примесь (до 30%) в лесу, только в этих случаях можно рубить. В этой связи нас смущает, что на рынке предлагают очень много всяких беседок, бань из крупномерного кедра большого диаметра. А такой диаметр встречается именно в чистых кедрачах.

Община «Кедр» в долине Бикин (ей отдали 400 тыс. га кедровго леса) – как вы относитесь к этому проекту и как вы его отслеживаете?

Я раньше работал в WWF, поэтому знаю этот проект. Он готовился давно. Проблема была в том, что долина реки Бикин, где отдали в аренду столько лесов, была «под ударом» – туда залезали, скажем так, не очень ответственные компании.

Это именно кедровые леса?

Не только. Там смешанные леса, в том числе корейский кедр в большом количестве. Это был последний кусок в Приморье, в бассейне реки Бикин, где действительно девственные леса. То, что отдали леса общине, это очень хорошо. Община в основном занимается сбором орехов, всякой охотой, недревесными продуктами. Немножко, конечно, они рубят, но это гораздо меньший ущерб, чем если бы там были проведены рубки лесозаготовительной компанией.

Как организована работа ваших аудиторов? Были они в «Кедре»?

Проект в долине Бикин, который осуществляет община «Кедр», не сертифицирован по FSC, там осуществляется климатический проект. Община коренных народов подсчитала и продала углеродную квоту от невырубки кедрово-широколиственных лесов, за счет этих средств оплачена часть арендной платы. Техническое содействие в реализации данного пилотного проекта оказала немецкая сторона. Наша сертификация в этом проекте не участвовала.

Эквадорский проект – инциатива Ясуни,  реализовал выбор – либо сохранение леса в национальном парке,  либо разработка месторождения нефти. Есть что-то  похожее у нас?

Сейчас есть еще один интересный лесоклиматический проект, реализует его на Дальнем Востоке компания «Терней Лес», она сертифицирована по схеме FSC. Они также сохранили порядка 450 тыс. га леса от вырубки, подсчитали сокращение эмиссии парниковых газов и эту квоту планируют реализовать на рынке в ближайшие годы.

За счет чего?

Часть они должны были сохранить по законодательству, а часть сохранили добровольно, в рамках сертификации. У них были длительные переговоры с WWF по поводу реализации лесоклиматического проекта. Они выделили такие участки, которые не имеют природоохранного статуса, и добровольно объявили, что их в рамках сертификации сохраняют, потому что стандарт предусматривает такое при наличии у лесов высокой природоохранной ценности. Потом они решили продавать квоты, и WWF помог им сделать климатический проект, в том числе оценить возможность реализации таких сокращений на углеродном рынке.

Как соотносятся FSC и климатические проекты? Может ли сертификация дать «зеленый свет» для них?

Для климатического проекта важно, чтобы была FSC-сертификация лесов, потому что там одним из условий является применение технологий, подходов, которые являются наилучшими в отрасли. В климатических проектах есть такое условие, что вы можете продать квоту, только если используете либо наилучшие технологии, либо какие-то подходы, которые выше среднего по отрасли. Сертификация FSC – один из индикаторов применения наилучших технологий в управлении лесами.

Есть надежды на «Green Fond», который предназначен, чтобы финансировать технологии и должен быть создан по решению совещания в Париже?

Реализация лесоклиматических проектов началась у нас задолго до Парижа. Я участвовал по крайнем мере в одном проекте, несколько лет назад к нам обращалась немецкая компания «ГФА Энвест», которая является оператором климатических проектов. Одна компания в Амурской области тоже хотела подать заявку на такой же проект, но, к сожалению, впоследствии вышла из проекта. В этот момент и выяснилось, согласно экспертному опыту немецкой компании, что сертификация является одним из важных требований для того, чтобы потом можно было продать эту квоту. Речь здесь идет не о государственном рынке выделения квот, а о частном рынке торговли квотами сокращений.

Отдельный вопрос по поводу размеров рынка – ведь в России собственность на леса в основном государственная. Можно ли оценить, сколько лесов сейчас находится в аренде?

Оценочно, в аренде находится сейчас где-то  120-150 млн га из 780 млн всей лесопокрытой площади России… Если же мы говорим о лесах, то их 780 млн га. То есть аренда – довольно незначительная часть всей покрытой лесом площади.

Что касается так называемых «киотских лесов», то имеется в виду проект по лесоразведению в засушливых районах, реализуемый под эгидой государства (Рослесхоза). В свое время было запланировало реализовывать как «киотские» такие проекты по лесоразведению в засушливых районах (Саратовская область, Нижегородская область). Леса были посажены, а проекты так и не оформили до конца, соответственно, квоты не были реализованы.

Однако лесополосы повсюду хиреют и редеют – в частности в Краснодарском крае, в Ростовской области. С чем это связано?

С лесополосами вообще такая интересная ситуация, потому что они же на сельхозземлях, и раньше государство выделяло деньги колхозам на содержание лесополос. Потом, когда земли перешли в частную собственность, лесополосы оказались бесхозными. Рубить их не разрешали, но контроля там не было, поэтому местные жители брали лес на дрова и даже на строительство.  Появились даже бригады, которые специализировались по этим лесополосам. И с Кубани шел очень большой объем древесины (в том числе на экспорт!) из лесополос, там реально была такая проблема. Потом был издан указ, что за счет бюджета будут давать деньги на уход за лесополосами, и за последние лет пять там что-то  поменялось. Но кардинально это не повлияло на решение проблемы, потому что вопрос собственности на эти лесополосы так и не решен. Фермеры, землевладельцы говорят: «Нам нужны эти лесополосы, но мы не можем и не будем тратить свои деньги на них». Деньги дает бюджет края, но, как правило, не дает федеральный бюджет. Главный вопрос с лесополосами – вопрос ухода за ними со стороны лесоводов. Ведь полосы надо постоянно восстанавливать, делать посадки, вырубать деревья, которые достигли возраста рубки. Если ничего не сажать, то лесополосы просто выродятся там за несколько десятков лет.

Сколько сегодня сертифицированных лесов?

Всего 42 млн га. Это Вологодская, Костромская, Кировская области, Карелия, Архангельская область, Республика Коми, Пермский край. Есть немножко и в Рязанской области, в Марий-Эл. Если глобально по стране – это юг Сибири, юг Красноярского края, Иркутская область, немножко в Бурятии. На Дальнем Востоке – это Хабаровский край и север Приморского края.

Как обстоит дело с охраной лесов от пожаров? Есть местный бюджет на пожары, есть федеральный бюджет, они примерно соотносятся, как 1/3 и 2/3.

Да, но по-разному, конечно, где-то  больше, где-то  меньше возгораний. Это тяжелая история. Пожары усилились, потому что, видимо, изменения климата все-таки сказываются, а кроме того, снижение числа лесоводов, лесной охраны, произошедшее в связи с введением в силу Лесного кодекса в 2006 году. Раньше как было – была государственная лесная служба, были мощные противопожарные подразделения, была переброска сил из других регионов, была техника. Тем не менее, если посмотреть статистику, то раз в 10 лет в Сибири были катастрофические пожары, сравнимые с нынешними.

Очень похоже, что и ситуация в Канаде выходит из-под контроля?

В Канаде последние лесные пожары были связаны с освоением нефтегазовых месторождений в лесной зоне. Но также и в Канаде имеются признаки изменения климата, что повышает частоту лесных пожаров. Можно сказать, что ситуация ухудшилась и здесь.

Статистика говорит, что в 80-е годы средний возраст деревьев был 98 лет, а в конце 90-х уже начинается 88 средний возраст, сейчас даже 78 лет. Снизился возраст рубки или лес омолодился за счет пожаров?

Во-первых, снижение возраста рубки произошло в целом по всей России согласно новым правилам заготовки древесины. В ряде случаев, где раньше возраст рубки составлял 100 лет, сейчас он уменьшен до 90 лет, и т. д. Во-вторых, просто в связи с новым Лесным кодексом, сокращением числа лесников, противопожарные силы и возможности уменьшились. Если раньше катастрофические лесные пожары по Сибири фиксировались 1 раз в 10 лет, то сейчас лесопожарные катастрофы происходят ежегодно.

Основная причина пожаров – неконтролируемые выжигания, от рук местных жителей. Пускают пал, думают, что выжигают траву на пастбище, а контроля нет, и пламя переходит на лес. В прошлом году запретили проводить палы, но они все равно горят. Я этой весной ездил по Рязанской области, так там сплошь и рядом выжигания травы продолжаются несмотря на запрет, и даже в Московской области по-прежнему выжигают, хотя, может быть, поменьше, чем несколько лет назад.

В этой ситуации вопрос: как вы различаете работу с частниками и с государством по лесной сертификации?

Крупный прецедент по работе с госорганами – это Татарстан. Там осуществлялся большой инвестиционный проект, построили большое производство – мебельное, ДВП, ДСП.  При этом была договоренность инвестора с правительством Татарстана, что они будут обеспечены лесом, сертифицированным лесом. В Татарстане есть лес, не так много, но есть. Органы управления лесами, в виде региональных лесохозяйственных ГУПов, были вовлечены в процесс. Все остальные проекты по сертификации были с частными компаниями – арендаторами лесного фонда.

Одна из самых больших проблем бизнеса: леса уже не хватает. Даже на Севере уже не хватает, там же были большие перерубы расчетной лесосеки еще в советское время. Тогда «на бумаге» вырубали 10 млн кубометров, а по факту каждый год с них требовали перевыполнение на 1, 2, 3, а то и 5 млн. Был очень серьезный переруб, и лесоустройство, которое проводилось вслед за этим, было не совсем корректное.

Как проводится лесоустройство?

Лесоустройство проводят раз в 10 лет, а ежегодно компания определяет для себя на основе проекта освоения объем заготовки. Сейчас плана заготовки конечно нет, а в советское время был такой план, при этом часто приходили команды вырубить больше. Сверхплановые вырубки в лесоустроительных документах оперативно не отражались, размер допустимой расчетной лесосеки не корректировался. Сложилась система сокрытия реальной вырубки.

В 90-е годы картина поменялась, потому что это уже стал частный бизнес, там уже не заставишь перерубить просто так, должен платить. Да и возможности тоже уменьшились, потому что для того чтобы рубить, надо строить дороги, а это дорого. Поэтому лесопользователь старался снять сливки вдоль существующих дорог – и начались перерубы вдоль дорог, не очень заметные, трудно учитываемые. В результате этих двух факторов пришли к тому, что доступных в экономическом плане лесных ресурсов просто перестало хватать. Например, приходит инвестор, спрашивает: «Сколько здесь?» Ему говорят: «Здесь, например, на этом участке 10 тыс. кубометров древесины, из них столько-то пиловочника – нижняя часть ствола, столько-то, баланса (верхняя часть ствола) – столько-то кубометров». А в реальности гораздо меньше, лесные насаждения расстроены, лесной фонд состоит из небольших массивов, к которым надо подводить дорогу, хорошие лесные массивы расположены далеко. В общем экономически доступного леса мало, затраты на освоение лесов выросли.

А как она назначается – вырубка?

Вырубка назначается согласно проекту освоения лесов. Объем заготовки и расположение лесосек определяется лесной декларацией, которую готовит сам арендатор на основании проекта освоения лесов. В ряде регионов арендаторов лесов нет, там функции по лесозаготовке выполняют государственные организации, например, лесохозяйственные ГУПы. В том же Татарстане, о котором шла речь, именно ГУПы занимаются лесозаготовкой и лесовосстановлением под контролем лесничеств.

В Бурятии, в удаленных районах, в горах – аренда существует?

Да, там есть аренда. Лесной кодекс говорит, что основным видом использования лесов является аренда, все остальные виды (продажа леса на корню, с аукциона) проводятся в виде исключения. Конечно, в Бурятии, в так называемой малолесной зоне на юге Европейской России, да и почти на  всем Северном Кавказе аренда внедряется слабо. Аренда – это значит, все в руках арендатора, а когда ты продаешь лес на корню из лесничеств, то чиновники распоряжаются отпуском леса. Поэтому, конечно, есть сопротивление аренде в таких условиях. На Северном Кавказе аренда только-только начинается после 10 лет работы Лесного кодекса 2006 года. Там все это время говорили: «Нет, не можем дать лес в аренду», затягивали любыми способами.  Возможно, что свой собственный бизнес чиновники видели в этом лесе, не попавшем в аренду.

Только ко ли в этом причина? Есть ли более общие причины почему сертификация идет иди «не идет»?

Сертификация есть там, где есть коммерческий интерес, например, в Татарстане у правительства был коммерческий интерес, потому что они подписали инвестиционное соглашение с компанией-инвестором. Но в целом лесная служба не может иметь коммерческого интереса, у нее есть функции, которые по закону должны выполняться: предоставление в аренду лесов, охрана и защита лесов. У них интерес к работе с сертификацией не слишком большой, так как денег они с этого не получают. Поэтому Рослесхоз поддерживает сертификацию только потому, что арендаторы об этом просят их, а арендаторы платят арендные платежи, на которые и существует система лесного хозяйства.

Вопрос заключается в том, что если есть сертификация, то возможен кредит?

Вообще кредиты под обещание пройти сертификацию – дело распространенное. Многие компании, реализующие приоритетные инвестиционные проекты, берут кредиты в банке под это обещание. Банки идут на встречу, т.к. понимают, что наличие сертификации позволит лучше продавать готовую продукцию. Что касается лесоклиматических проектов, то там речь идет не о классических банковских кредитах, а о механизме кредитования «зеленых» технологий через специфический рынок сокращений парниковых газов. Получить такие «киотские“ средства очень непросто, например  “Терней Лес» реализовал весьма сложный лесоклиматический проект, пройти все Они бы сами, без поддержки WWF, вероятно, не смогли бы его реализовать, потому что очень сложные требования, если говорить о климатическом проекте, технически очень сложный вид сертификации.

Как называется эта схема сертификации? Это особые направление сертификационой деятельности?

Да, есть особая система VCS (Verified Carbon standard) и она никак не связна с FSC. Тем не менее она апеллирует к тому, что уже есть FSC для лесного фонда, а все дальнейшие подсчеты происходят именно в VCS.

Т.е. сертификация FSC не автоматически удовлетворяет климатическим требованиям? Климатическая сертификация это нечто иное?

FSC на данный момент не является сертификацией депонирования углерода. Но реагируя на требования рынка, FSC сейчас делает так называемое расширение по экосистемным и климатическим услугам. Это пилотный проект, он уже идет несколько лет, уже разработаны специальные индикаторы, требования. Например, есть такое понятие, как carbon rich forest, т. е. леса, которые богаты углеродом – леса на торфяниках, например (торфяники запасают больше углерода, чем сам лес). Кроме того это леса, у которых очень большая биомасса, высокобонитетные леса. Если убрать экосистемные услуги, то с точки зрения обычного лесопользования высокобонитетные леса – это первый объект для того, чтобы их вырубить, там самый большой экономический эффект. Если же взять климатические услуги, то получается, что такие леса надо сохранять и особенно нельзя влезать в торфяники. Но пока требования FSC не регулируют эти вопросы. В будущей экосистемной сертификации FSC (ее еще называют FSC+) эти моменты будут учтены.

Однако основная проблема заключается в том, что пока нет рынка для системы FSC+, надо создавать такой рынок, а это непросто.

На экосистемные услуги вообще еще не возник рынок, но на самом деле, это мировой процесс, который идет. Это очень интересный вопрос – какова связь FSC с различными методиками IPCC, именно по запасу углерода?

На данный момент прямой связи нет. В следующем году должны принять новые стандарты, связанные с экосистемными услугами. Это еще проект, правила дорабатываются, но уже достаточно хорошо проработаны. FSC с ним не спешит: ну, хорошо, мы примем этот стандарт, но рынка то нет! Решили, что попробуем заинтересовать какие-то сети торговые, других потенциальных потребителей FSC +, но пока этот рынок не очень формируется.

Экосистемные услуги не позволяют брать кредиты?

Реальность немножко другая. Я помню историю с этими «киотскими лесами», с лесоразведением по проектам совместного осуществления, которые официально регистрировались. Однако они так и не были доведены до конца. Государство выделило деньги, довольно большие, несколько миллиардов рублей, на лесоразведение в Саратовской и Нижегородской областях. Там посадили несколько тысяч гектаров леса и должны были затем эту квоту как-то  оформить, получить деньги на рынке торговли сокращениями, однако наши чиновники были заинтересованы только в первом шаге освоения. Они освоили эти средства, а дальше все где-то  застряло, так как интерес на этом этапе снизился. Этот проект развивался примерно с 2006 до 2010 года, но до конкретного результата дело не дошло, потому что не было достаточной заинтересованности у госорганизаций. Даже, допустим, если бы деньги за квоты пришли, то пришли бы они все равно не в ведомство лесное, а куда-нибудь в бюджет, может быть – в Росимущество, т. е. при получении денег за сокращение выбросов эти деньги не «окрашенные», не целевые.

Окраска денег – это «зеленая» тема, но насколько эта тема реальна?

Я знаю только один случай реально действующей окраски в лесной сфере – это субвенция, которую субъектам давали для осуществления функций субъектов по управлению лесами, в частности на лесовосстановление. Причем финансисты в Правительстве хотели объединить все субвенции регионам, так как если они даются на одно, на второе, на третье, четвертое, то сложно администрировать. Минфин сказал: «Хорошо, давайте мы просто их объединяем в общий котел и даем субъектам, а субъекты пусть их делят по своему усмотрению, исходя из текущих приоритетов». Понадобились большие усилия, мощная кампания в СМИ, поток писем в администрацию Президента – давайте все-таки лесные субвенции отделим от других субвенций, потому что очень большой риск, что они не будут использованы по назначению. И в результате их отделили – это единственный известный мне случай «лесной» окраски денег.

Вообще была масса предложений по-разному окрашивать деньги, которые, например, связаны с лесопользованием, чтобы они шли именно на поддержание циклов роста леса. Сейчас выделяют деньги на лесовосстановление – это либо искусственное лесовосстановление (работа с саженцами, сеянцами), либо содействие природному, естественному восстановлению (просто проводят плугом борозду, и семена с деревьев попадают в нее и прорастают). Очень хорошо, выделили эти деньги (субвенция), они как-то  потрачены, при этом часть даже арендаторы получили. В некоторых субъектах правительство дает на проведение качественного лесовосстановления дополнительные средства. Хотя в договоре аренды лесовосстановление тоже предусмотрено, но практически арендатор, если он не долгосрочный, особо не заморачивается лесовосстановлением, потому что экономический результат лесовосстановления в виде коммерчески привлекательных древостоев можно получить лет через 30 после проведения работ, а горизонт планирования у бизнеса в лучшем случае лет 5-10.

Чьими силами это можно сделать?

Это предписано арендатору, но арендаторы есть разные. Есть арендаторы, которые рассчитывают очень долго работать на этой территории, и они вкладываются. А есть куча контор типа «Рога и копыта», которым главное сделать заготовку, продать этот лес, а все остальные мероприятия у них на бумаге, они имитацию делают. Например, просто взяли, где-то  прошли чуть-чуть с содействием естественному восстановлению, формально, на самом низком уровне. Даже если их оштрафуют за плохое качество, они заплатят штраф и продолжат «работать», потому что они не заинтересованы там вкладываться. Если бы каждый цикл поддерживался, поскольку леса в госсобственности, то тогда была бы немножко другая ситуация, чем сейчас.

Наш журнал задавал министру МПР (Минприроды, как министерство само себя называет), Сергею Донскому вопрос: «Не считаете ли вы нужным создать корпорацию по лесам, которая могла бы быть реальным игроком на рынке, которая могла бы закупить хорошую технику?» Речь идет о создании мощного оператора по лесам – ведь Россия буквально №   1 в мире по лесным ресурсам?  Газпром у нас есть, а Рослеса даже близко нет. А ваша позиция – как бы вы этот вопрос прокомментировали?

Лесной кодекс дает полномочия по управлению регионам, и во многих регионах созданы региональные организации типа Обллес – например, известный многим Кировлес. Везде, почти повсеместно, эти обллеса менее эффективны, чем арендаторы.

Государственный лесничий, лесничество по новому Лесному кодексу,  вообще не имеет никакого хозяйственного интереса, лесничество готовит документы, а хозяйственную деятельность в лесу ведут другие. Если бы лесник был в лесу хозяином, как у нас было раньше, а сейчас в Белоруссии или на Украине, то и ситуация в лесу была бы получше. Например, лесхозы в Белоруссии до сих пор имеют план по сдаче рыбы, березового сока, веников, грибов, некоторые сдают ягоды, и они это все государству продают. Они, с одной стороны, зарабатывают деньги, а с другой – следят за лесом, не допускают нарушений.

Во многих регионах Карелии сбор ягод более выгоден, чем заготовка леса. Бруснику сдает местное население тоннами, в любой деревне есть скупщик, он эту тонну где-то  за две недели может собрать и выгодно продать. Это коммерция. Раз коммерция, всегда есть желание ее отрегулировать. С грибами это уже есть: во Владимирской области есть аренда только по грибам. Они сдают леса в аренду для заготовки грибов – это разумно вполне. Но есть разные способы, как эти грибы-ягоды заготавливают. Некоторые – нормально. А некоторые – после некоторых вообще ничего не растет, все выдирают с корнем.

 

Часто комментарии, которые дает Гринпис, слишком радикальны и далеки от хозяйского взгляда на вопрос. Какова ваша позиция?

В Гринпис очень специфический взгляд. Конечно, они хорошие профессионалы, но считают, что можно изменить ситуацию, если очень критически отзываться о чем-то . Аудитория у лесного форума Гринпис достаточно экстремальная. А чиновники редко комментируют. Они очень часто читают, но редко комментируют, т. е. какая-то отличная, более взвешенная точка зрения практически не появляется на этом форуме.

 

Бывают общие вопросы, которые находятся в сфере вашей области деятельности, но прямо на вас не выходят?

Мы готовы давать комментарии, просто у нас не такая большая организация, времени не хватает. Если у Гринпис чуть ли не основной вид деятельности – форум, то у нас все-таки немножко другая специфика. Мы больше связаны с разработкой стандартов и занимаемся вопросами качества сертификации, много работаем с нашими клиентами – сертифицированными компаниями, занимаемся продвижением на рынке бренда FSC.

Как работают ваши аудиторы? Они пользуются космической съемкой или же «живьем» приезжают в лес для осмотра?

Я могу сказать, как по-хорошему должно быть. Я видел несколько раз. У них, как правило, два дня на подготовку аудита. Стандартный контракт подразумевает, что есть подготовка аудита, есть аудит и есть составление отчета уже после аудита. За два дня что аудитор может? Если он оснащен, подготовлен, то может использовать космическую съемку. Сейчас в свободном доступе в Интернете много бесплатных снимков – начиная от Landsat и кончая Sentinel, очень высокого разрешения снимки. Они в свободном доступе. Более того, сейчас есть несколько сайтов, где эти снимки подобраны, агрегированы. и там есть и границы аренды в ГИС-слоях, и карты экологически ценных объектов. Там можно наложить карты пожаров, дорог и т. д. Сейчас у аудитора есть все возможности такие снимки использовать.

Экологически ценные – это леса какой категории?

Это такой неофициальный термин для лесов, где есть признаки высокой природоохранной ценности. Официальное деление –эксплуатационные леса, защитные леса и резервные леса.  Большая часть наших российских лесов – это резервные леса, где ничего не происходит, никакой хозяйственной деятельности не ведется именно потому, что они удалены от цивилизации. А защитные леса и особо защитные участки лесов – это 275 млн га, или 24% всего леса России.  Это защитные полосы вдоль рек, на водоразделах, леса на крутых склонах, пограничные притундровые леса, лесостепные участки и т. д. Государством запрещены сплошные рубки в этих защитных лесах, возможны только выборочные. В остальных лесах возможны любые виды рубок, в том числе сплошные. И есть еще охраняемые территории, т. е. заказники, национальные парки, заповедники,  биосферные резерваты – все они имеют специальный природоохранный режим.

В FSC немного другая классификация. Пожалуй, основное отличие в том, что большее внимание уделяется сохранению так называемых малонарушенных лесов, МЛТ. Под ними подразумеваются девственные леса, которые не подвергались рубкам, с характерными видами флоры и фауны и природными процессами. Сохранению МЛТ, а также лесов с высоким уровнем биоразнообразия уделяется большое внимание.

По защитным лесам выделяются ежегодно субсидии, проводится лесоустройство, уточняются площади и границы. В то же время площади заказников фиксированы. Когда начинается сертификация, мы говорим: хорошо, у вас есть защитные леса, у вас есть заказники, но вы все равно должны по нашим критериям провести инвентаризацию. И если у вас какие-то такие элементы, вы должны их выделить и принять решение, консультируясь с экологическими организациями, послать в экологические организации сообщение, что «в нашу аренду входит кусок малонарушенных лесов, не имеющих особого природоохранного статуса, мы хотели бы часть этого леса сохранить, самую ценную, с нашей точки зрения, а остальное вырубить». От WWF, от Гринпис, от еще нескольких организаций должен быть получен какой-то ответ – «хорошо, мы согласны» или «мы не согласны, давайте обсуждать».

Почему Гринпис? Разве нет региональных организаций, которые владеют информацией по лесам?

Просто в стандарте написано, что компания, если ей попали в ведение какие-то экологически ценные леса, не должна принимать решения самостоятельно. Она обязана информировать заинтересованные стороны. В России много экологических организаций. Мы спросили Гринпис и WWF: вы хотите быть заинтересованными сторонами? Они говорят: да, хотим, и тогда они в списке. Значит, они получают эту информацию, где-то  реагируют, где-то  не реагируют.

Значит в принципе могут быть и другие организации в «списке запроса», которые проявят заинтересованность? Может быть, и СМИ – например, наш журнал? Получает ли эту информацию Рослесхоз?

Рассылку получают непосредственно от органа сертификации, который проводит аудит. И ваш журнал может получать (и наверное получает) рассылку, и может реагировать на нее.

Этот орган отделен, он самостоятельный?

Органы по сертификации отделены от нас и имеют аккредитацию не у нас, а в международном FSC. Известные, крупные организации (SGS, бюро «Веритас», «Контрол Юнион») занимаются самыми разными видами сертификации. Даже нефть, газ они могут сертифицировать. У них есть и лесной отдел. А есть специализированные организации, которые занимаются только лесной сертификацией. Например, эстонская организация «Непкон» сейчас очень сильно выросла. Есть такие организации и в России, и в Белоруссии, на Украине. Есть «Лесная сертификация» – чисто российская организация. Есть «Русский регистр» – большая российская организация с небольшим подразделением по лесной сертификации.

Их функция – проведение сертификации. Они получают право на проведение сертификации, выдачу сертификатов. Их проверяют. Центральный офис FSC ежегодно проводит проверки сертификационных органов, их проверяют очень строго.

Наша функция – контроль, разработка стандартов. Мы сейчас разрабатываем третье поколение национального стандарта сертификации. Первый был принят в 2008 году, второй – в 2011-м.

Это национальный стандарт версии FSC или он принят у нас Рослесхозом, кем-то  утвержден?

Нет, Рослесхозом он не принят. Это версия FSC для России. Есть версия FSC для Польши, для Германии и т. д. Были случаи, когда деятельность органов по сертификации приостанавливалась – они работали неважно. Наша организация по аккредитации ASI, постоянно смотрит за качеством сертификации.

Аудиторы аккредитуются в центральном офисе FSC, который находится в Бонне. Мы же представляем собой российскую организацию – Ассоциация «Национальная рабочая группа по добровольной лесной сертификации». Ассоциация является партнером Лесного попечительского совета в России. Ассоциация предусматривает членство (у нас 80 членов) по трем платам – социальные, природоохранные и коммерческие, частные. Среди частных компаний нашими членами являются «Илим», «Монди», «Икеа», «Тетрапак», среди социальных – профсоюзы лесной отрасли, а также коренные народы. Наши члены составляют работающий конгломерат, и у нас соглашение с международным FSC, что-то  типа франшизы на осуществление работы на территории России. В этой связи мы имеем право называться «Лесной попечительский совет России» и выполняем функции по разработке национальных стандартов, продвижению системы сертификации, контроля качества,. Однако аудиторы FSС независимо от нас работают. Мы также занимаемся информированием лесопромышленников, сообщаем, какие компании имеют право на проведение аудита, оказываем содействие в проведении тендеров, выборе схем освоения участков, занимаемся контролем качества сертификации.

Сколько «слоев» или ступеней контроля реализуется?

Как контроль качества осуществляется? У нас есть организация ASI (Международные услуги по аккредитации), которая контролирует органы по сертификации. Представители ASI приезжают на место проведения аудита, ходят с аудиторами, смотрят, и если видят, что они что-то  делают неправильно, выносят аудиторам (не компании, а аудиторам) замечания. Это один слой. Потом они в офис к сертификационному органу приезжают и смотрят, как у них построена офисная работа. Это второй слой. Есть также заинтересованные стороны – местные администрации, местные активисты или большие организации типа WWF, Гринпис, ОНФ, у них есть региональные отделения. Они сообщают нам о каких-то негативных фактах, Рослесхоз нам иногда к нам обращается: посмотрите такие-то и такие-то организации. Вот они нам дают такие сведения, мы их пересылаем аудиторам и просим их проверить. Что касается данных дистанционного мониторинга Рослесхоза по признакам лесонарушений, то мы проверяли эту информацию и нашли, что точность первичной информации невысокая. Лишь около 15% потом подтверждается в ходе проверок.

Это очень немного. Если эффективность ДЗЗ Рослесхоза 15%, то, простите, деньги тратятся впустую?

Не думаю, что впустую. Очень часто первичные документы, например по отводам в рубку, оформляются не должным образом, они просто не доходят до Рослесхоза. Арендатор имеет право вести рубки в пределах расчетной лесосеки. И где рубить, он сам решает. Но для того чтобы рубить, ему нужно сделать отвод, оформить эти документы, передать в лесничество, зарегистрировать. Очень часто эта «первичка» не попадает в Рослесхоз – и тогда они фиксируют незаконную рубку. Впоследствии она оказывается законной, потому что все было оформлено, но не передано.

 

Оправдана ли «ностальгия» по «порубочному билету»? Как вы относитесь к предложению его вернуть?

В моем понимании, всех лесопользователей можно разделить на две группы: меньшая часть – те, которые лучше будут работать без «порубочного билета». У них внутренняя культура высокая, и «порубочный билет» – это дополнительная нагрузка, возможная коррупция и т. д. Они уже нормально адаптировались, работают. Но большая часть фирм – мелкие, которым, по идее, лучше эти «порубочные билеты», разрешительную систему оставить.

Как это определить, кому нужно, кому не нужно? Какое соотношение?

Мы как раз недавно с компанией «Монди» разбирали ситуацию с поставщиками. «Монди» сказал, что 10 лет назад у них была одна ситуация, когда они могли работать только с крупными поставщиками, из-за непрозрачности бизнеса мелких и средних поставщиков. А за 10 лет работы они разработали такую систему, что сейчас и средние, и многие мелкие работают, с их точки зрения, нормально, прозрачно, дают все необходимые сведения, которые можно проверить на месте. Но остались такие, может, процентов 10-15, до которых «не достучаться». Они дают объем поставок в 5-10% для крупной компании. Это ситуация в Республике Коми, в других регионах может быть другое соотношение. Если крупная компания строит систему менеджмента закупки леса, это процесс длительный и трудный. Если же мы сейчас для всех опять введем «порубочные билеты», то мы можем погубить многие уже выстроенные корпоративные системы. Везде нужно действовать по-разному.

 

Имеет смысл выносить вопрос про «порубочный билет» на бизнес-сообщество? Или это лишено смысла?

Многие чиновники скажут «конечно нужно, потому что столько случаев негатива». Бизнес, особенно крупный, скажет «не нужно, потому что мы уже все проблемы решили, у нас все четко, лучше, чем у государства выстроена система заготовки и закупки леса».

То есть улучшить существующую систему трудно?

Просто получается, что там, где действуют крупные, ответственные компании, там не нужен возврат «порубочного билета».

А наши крупные компании – ответственные, в массе?

Крупных безответственных компаний, ярко выраженных, я не знаю сейчас. В первой десятке или двадцатке лесопромышленных компаний лет пять назад я бы еще показал пару-тройку крупных, но не очень ответственных. Сейчас они все более-менее цивилизовались, с различными вариациями. А первая двадцатка дает более половины заготовки леса в стране.

Вы имеете в виду и рубщиков и «варщиков» -переработчиков?

Все крупные лесопромышленные компании имеют переработку. Почему они также занимаются лесопользованием? Потому что, если они не будут иметь своей арендной базы, они рискуют остаться без леса. Конкуренция за лесные ресурсы увеличивается постоянно.

Вы говорите, что ресурсов не хватает, а Рослесхоз пишет в своих отчетах, что у нас недоруб. Что мы из рубки процентов 20 выбираем (см. иллюстрацию ВНИИЦ).

По поводу недоруба – это миф. Дело в том, что расчетная лесосека рассчитывается по всему лесному фонду России. Но если там нет дорог, то леса экономически недоступны. Но по ним также считается эта расчетная лесосека – как бы потенциально возможная заготовка… Теоретически туда можно построить дороги, но никто не строит, потому что очень дорого, далеко, и людей там нет.

Если лесосека рассчитывается по всем лесам, в том числе и тем, которые в реальности экономически недоступны, то да, получится двадцатипроцентное освоение. А если взять экономически доступные леса, т. е. те, где имеет смысл вести экономическую деятельность, где есть люди и хоть какая-то сеть дорог подходит, то там, я думаю, что по европейской части процент освоения высок. Например, даже официальные данные по Ленобласти, Карелии – это 80% выбора лесосеки. А в реальности там все 100%. Где-то ближе к Уралу, может быть, есть какие-то недоосвоения, но 70-80% доступных лесов используется – это точно.

 

Что если мы разделим леса на досягаемые (эксплуатируемые) и недоступные – там, где и дорог-то нет. Логика «киотских лесов» позволяет не рубить, а зачитывать. Может быть, нам те дальние леса как раз сделать зачетными? То есть всю логику лесную как бы разрубить на две части. Одна, та, куда не доезжаем, пусть будет климатоохраняющей, грубо говоря – киотской. А в европейской части будут управляемые сертифицированные леса. Есть логика в таком представлении?

Вся суть проектов совместного осуществления (ПСО) в том, что компания от чего-то  отказывается. Чтобы получить компенсацию, она должна от чего-то  отказаться. Если государство покажет, что у него есть желание, возможность и необходимость вырубить эти леса, и оно отказалось – это одно…  Вся беда в том, что там некому отказываться, но леса могут начать гореть. Каждый год у нас ЧС по пожарам. В России сейчас 3 зоны ЧС, в Бурятии уже месяц как ЧС по пожарам, а на Камчатке недавно 4-ю зону ЧС объявили. Суть в том, что государство леса не эксплуатирует, а вот тушить – тушит, спасает. А ведь они могут сгореть там запросто, и никто не долетит, не остановит даже.

С пожарами в чем-то  эта логика более реальна. Вот если государство хочет получить компенсацию за тушение пожаров в удаленных лесах, оно должно очень хорошо тушить там пожары, очень много тратить средств. Тогда можно рассчитывать, что компенсация возможна и такое поведение может считаться ответственным.

Были попытки что-то  подобное делать?

Община «Кедр» – это киотский лесоклиматический проект, но именно пилотный проект – там деньги на реализацию были целевые, возможно, от Германии. А то, что наш Дальний Восток – фактически целая страна, требующая инновационных путей развития, особенно в части использования лесных ресурсов – это факт.

Я уже говорил о лесоклиматическом проекте в аренде «Терней Леса». Это также весьма специфический проект. Его новизна в том, что сокращение вырубки будет продано на рынке, на негосударственном рынке. Пока не продали, пока только подготовили документацию. Этим проектом занимался дальневосточный WWF. При этом другие компании-арендаторы смотрят на этот проект, они в курсе, но пока киотские проекты в серию не идут. Самый главный вопрос неурегулированный – кто должен быть получателем этим денег?

Когда-то мы помогали одному из первых проектов в Амурской области. Проект не реализовался, отчасти именно потому, что там был серьезный вопрос, тоже шла речь о том, кто сможет быть получателем денег. Суть дела была в том, что компании дали лес в аренду, но большая часть деревьев была на вечной мерзлоте. А на вечной мерзлоте рубить практически невозможно. Арендаторы как раз очень хотели отказаться от рубки на мерзлотных участках и продать парниковую квоту. Но возник очень серьезный вопрос, ведь все-таки государство – собственник леса и оно могло предъявить иск фирме за неиспользование по сути государственной собственности, леса, в соответствии с договором аренды.

Этот вопрос каким-то образом обсуждался с представителями власти?

Это глобальный вопрос. Его надо обсуждать на высшем уровне, в Минприроде, в Минэкономразвитии, в Правительстве. На региональном уровне решить его трудно.

 

Экология и жизнь

 

 

Выскажите мнение о материале:

Очень полезно  Любопытно  Ничего нового  


Об Ассоциации . ЦБП России . Новости и комментарии . Исследования и публикации . Календарь событий . СПК в целлюлозно-бумажной, мебельной и деревообрабатывающей промышленности
Главная . Контакты . Карта сайта .   . Написать письмо    Тел./Факс +7 (495) 783-06-01
Copyright 2009 РАО "Бумпром" другие новости
Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100